«В 1991 году небольшая группа россиян вышла из распада Советского Союза и присвоила себе право собственности на одни из самых ценных в мире месторождений нефти, природного газа и металлов. Это привело к одному из крупнейших в мировой истории перераспределений богатства», — заявил Маршалл Голдман, почётный профессор экономики России колледжа Уэллсли и заместитель директора Дэвисовского центра российских и евразийских исследований Гарвардского университета, в лекции в Институте Кеннана 1 мая 2003 года. «К 1997 году пятеро из этих людей оказались в списке самых богатых миллиардеров мира по версии журнала Forbes. В этом году таких уже семнадцать». Появление этой группы, обычно называемой российскими олигархами, является частью истории постсоветских экономических реформ в России, которую Голдман описывает в своей книге «Пиратская приватизация России: российские реформы пошли не тем путём» («The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry»).
Новое российское правительство быстро встало на путь реформ, получивших название «шоковая терапия», с конечной целью не допустить возвращения коммунизма в Россию. Эта политика, полностью поддержанная влиятельными западными советниками, предполагала немедленную либерализацию цен и как можно более быструю приватизацию государственных предприятий. По словам Голдмана, исходное убеждение заключалось в том, что частная собственность на средства производства по определению эффективнее государственной; она должна была стать самым быстрым путём к экономическому росту и тем самым обеспечить общественную поддержку реформ.
Если бы удалось убедить население в том, что поддержка приватизации отвечает их материальным интересам, возврат к коммунизму стал бы гораздо более затруднительным.
Голдман утверждал, что сосредоточенность исключительно на приватизации государственных секторов была ошибкой. «[Россияне], и особенно западные советники, упустили из виду тот факт, что, за исключением мелких лавок, вы приватизировали крупные предприятия, которые по сути являлись монополиями. Что же произошло? Вы превратили государственную монополию в частную, но частная монополия функционирует не намного иначе», — пояснил он. Голдман отметил, что сектор малого бизнеса составляет лишь 10–30 процентов российского ВВП, тогда как в западных экономиках этот показатель достигает около 50 процентов.
По словам Голдмана, небольшие группы людей, получившие контроль над приватизированными предприятиями, можно разделить на три категории. Первая — это бывшие директора заводов, ставшие их владельцами. Эта группа сумела перехитрить рабочих, которые были слабо организованы, и установить контроль над предприятиями. Две другие группы, по мнению Голдмана, и стали обладателями наибольших состояний — это номенклатурные и неноменклатурные олигархи. Номенклатурные олигархи представляли собой советскую хозяйственную элиту, использовавшую своё служебное положение для приватизации отраслей, которыми они ранее управляли. Так, например, Виктор Черномырдин, курировавший добычу природного газа в советский период, впоследствии возглавил «Газпром» — российскую газовую монополию и самую богатую компанию страны. Став премьер-министром, Черномырдин передал контроль над компанией своему заместителю, работавшему под его началом в министерстве.
Неноменклатурные олигархи, по словам Голдмана, оказались самой успешной группой. Хотя некоторые из них работали на советское государство, они не принадлежали к элите. Многие происходили из меньшинств, которым советская система закрывала доступ к перспективной карьере из-за их происхождения. Эти люди приобрели опыт работы на чёрном рынке и получили значительное преимущество в условиях дефицитной экономики ранней постсоветской России, особенно в вопросах получения наличных средств и управления денежными потоками через создаваемые с нуля банки. «Посмотрите на список олигархов, — говорил Голдман, — и вы увидите, что почти все они либо владели банком, либо создали его». Эти банки оказались ключевыми для скупки активов по всей стране, прежде всего в сфере природных ресурсов.
Последствия шоковой терапии для России были тяжёлыми. В период с 1991 по 1997 год экономика сократилась почти на 50 процентов, а в начале 1990-х страна пережила гиперинфляцию. За этим последовали серьёзные социальные дисфункции: резкий рост бедности, коррупции и утечки капитала. Голдман утверждал, что существовал и другой возможный путь. Он отметил, что Польша сделала ставку на стимулирование создания стартапов и малого бизнеса, а не на приватизацию крупных государственных предприятий:
За очень короткий срок поляки создали два миллиона новых предприятий, тогда как за сопоставимый период в России было создано лишь 800 тысяч.
Когда поляки всё же приступили к приватизации государственных компаний, они передали треть всех акций группе из пятнадцати инвестиционных фондов. Эти фонды стали эффективным барьером против разграбления активов.
Голдман с осторожным оптимизмом оценивал перспективы России. Он отметил, что с 1999 года наблюдается устойчивый экономический рост, президент России Владимир Путин провёл ряд важных экономических реформ, а некоторые олигархи начали развивать свой бизнес, а не только выводить капитал за рубеж. Тем не менее, предупреждал Голдман, Россия по-прежнему слишком сильно зависит от природных ресурсов и нуждается в развитии отраслей с высокой добавленной стоимостью.
Обсудим?